Режиссер Алексей Попогребский рассказывает о "Простых вещах", заслуженных наградах, поколениях в кино, дружбе с Борисом Хлебниковым и новом проекте — фильме о жизни двух мужиков на Крайнем Севере.
"Почти рулеточный расклад"
— Насколько призы "Кинотавра" были неожиданны для вас?
— Еще до фестиваля мы устроили закрытый неофициальный показ. Пришло 600 человек, причем знакомых было очень мало. Обычно я не смотрю фильм со зрителем, но здесь не смог уйти — зал настолько приятно принимал картину, что я был впечатлен. После этого думать о призах было как-то глупо. Но на "Кинотавре" я еще раз посмотрел "Простые вещи" с залом — ощущение, что фильм состоялся, витало в воздухе.
— Но все же призы "Кинотавра" помогли картине в прокатном плане?
— Да, потому что у нас прокат ограниченный, а после "Кинотавра" допечатали больше копий, был всплеск интереса к фильму, и в результате он идет до сих пор. Я больше всего боялся, что получится, как обычно: фильм выйдет в прокат на две недели, после чего исчезнет. Но в Москве он идет до сих пор, в Питере тоже. Будет идти и дальше — копии расписаны до конца сентября по разным городам.
— Но ведь бытует мнение, что фестивальные фильмы — не самые зрительские и не очень подходящие для проката.
— Фильм засветился по телевизору, зрители поняли, что это не такое уж недоступное кино. И Леонид Сергеевич Броневой тоже — в этом смысле — выигрышная фигура.
— Вас сильно напрягла вся эта история с "Грузом 200" и Гильдией киноведов и кинокритиков?
— Меня это, честно говоря, особо не касается. Что же теперь, нашего Малого Слона возвращать? Это было бы оскорбительно для тех людей, которые голосовали за "Простые вещи". А их было тоже немало. Мне кажется, возникла дурацкая ситуация, при которой приличному человеку заявить во весь голос, что ему нравятся "Простые вещи", стало стыдно. Поэтому критики ко мне по отдельности подходят и говорят, что фильм на самом деле понравился.
— Как объясняете решение жюри "Кинотавра" — дать призы "Простым вещам" и проигнорировать "Груз 200"? Дело в смелости?
— Я знаю, что там происходило, речь шла не о смелости, а просто о мировоззрении и принципах каждого человека. Причем же здесь смелость?
— Ее не хватило, чтоб наградить радикальность Балабанова...
— Вы же не хотите председателю жюри Вадиму Абдрашитову отказать в смелости? Это не тот человек, применительно к которому можно говорить об этом, он один из самых наших бескомпромиссных режиссеров. Для меня это парадокс, но это в традиции нашей критики. Если честно, меня абсолютно не радует расклад, при котором все призы у меня. Не считаю, что это хорошо, мне самому тяжелее от этого. Просто не надо говорить о смелости, о коньюктурщине. Те люди, которые были против "Груза 200", они тоже отстаивали свои принципы. А кто голосовал за "Груз 200" — отстаивали свои.
— Вопрос объективности решения жюри вас волновал?
— Я сам несколько раз был в жюри и каждый раз старался судить фильм вне контекста. Мне по барабану, какая там политическая ситуация. Есть просто фильм. Я не знаком со всеми членами жюри "Кинотавра", но вот Вадим Юсупович Абдрашитов у меня вызывает огромное уважение. Я знаю, что это человек бескомпромиссный.
— "Кинотавр" считается фестивалем, который в своем конкурсе сталкивает самые различные тенденции российской кинематографии. Следовательно, многим хочется думать, что и награды должны иметь схожее распределение.
— Когда в жюри берут режиссеров, а не киноведов, то очевидно, что эти люди будут судить фильм как таковой. Фестиваль — это не спорт. Там не спортивное жюри, это просто люди, у которых в данную минуту есть те или иные убеждения, взгляды, воззрения, самочувствия и настроения. Поэтому говорить, что один фильм победил другие, — глупо. Никто не пришел первым к финишу.
"Не того плана юмор"
— Как бы вы охарактеризовали жанр своего фильма?
— Жанр этого фильма от меня ускользает, потому что я целенаправленно не стремился снимать комедию и при этом совершенно не пытался нагнетать драматизм. Очень надеюсь, что многие моменты картины буду вызывать у зрителя улыбку, но не думаю, что это будет хохот до колик. Это не того плана юмор. Он как раз в том, что мы не смеемся над чем-то. Особенно тогда, когда мы узнаем себя, можем взглянуть на свои привычки со стороны.
— Когда говорят о "новой стилистике", в которой выполнены "Простые вещи", по сравнению с тем же "Коктебелем", что имеют в виду?
— Когда мы снимали "Коктебель", у Бори Хлебникова был уже свой проект в уме, а у меня — свой. Речь шла о том, что мы тогда еще решили — костяк всей съемочной группы "Коктебеля" остается работать с Борей, а я наберу всех с нуля, потому что мне хотелось сделать что-то совсем другое. Так оно и получилось. Если "Коктебель" снят в основном средними и общими планами, преимущественно статичной камерой, то здесь же история построена на крупных планах, снятых "с руки". Мы на съемках ни на одну смену не заказывали штатив.
— В зрительском представлении авторское кино — довольно просто в исполнении. Однако я слышал, что вы очень тщательно выстраивали кадр.
— Задача заключалась в том, что каждая деталь в кадре, — будь то элемент костюма, интерьера или обстановки, до мелочей, — была бы абсолютно точна и достоверна. Чтобы история, помимо актеров и текста, рассказывалась еще и на уровне предметов и деталей.
— Герой фильма случайно доктор?
— Он не абстрактный доктор вроде тех, Докторов с большой буквы, которые фигурируют в некоторых притчевых сюжетах, и непонятно, как их зовут, и непонятно, что они вообще делают, и когда ходят в туалет. Тут все предельно привязано к реальной жизни. Он врач-анестезиолог в обычной городской больнице в Петербурге. К тому же с его профессией от части связана и рассказываемая история.
— У вас были сомнения — поднимать или нет тему эвтаназии?
— Такой проблемы не было. Эвтаназия — тема общего морально-этического принципа, глобального. В нашем фильме есть частная история конкретных людей в определенных ситуациях. Мы в Карловых Варах получили приз от экуменического жюри — объединенных конфессий. В нашем случае это были католики и протестанты из совершенно разных стран, включая даже одну кореянку. С одной стороны, мне было очень приятно получить приз. С другой — принимая его, я сказал, что, как автор, не всегда разделяю выбор своих героев. То есть нельзя сказать, что наш фильм против эвтаназии и абортов. Так как нельзя сказать, что я против эвтаназии или абортов. Есть конкретные обстоятельства и люди, я рассказываю их историю, и не хотел, чтобы из этого делали обобщений. А если кто и делает — значит, это произошло в момент встречи зрителя и фильма.
— Вам приходил на ум фильм "Бульвар Сансет" при съемках "Простых вещей"?
— (смеется) Да, я уже слышал подобные ассоциации. "Бульвар Сансет" — превосходный фильм. Но помимо того, что истории разные, они еще и отличаются интонационно. "Бульвар Сансет" рассказан совершенно блистательно с саркастическим настроением. Моя же история кажется совершенно иной. Мне симпатичны все мои персонажи. Или даже не мои — несправедливо так говорить — а персонажи, которые возникли с помощью съемочной группы и актеров.
— Многие говорят о "Простых вещах", как о продолжении традиций "Полетов во сне и наяву" и "Осеннего марафона" — историй про кризис среднего возраста. Насколько справедливы эти сравнения и нравятся ли они вам?
— Как они могут не нравиться, когда эти два замечательных фильма, которые я очень люблю и при случае пересматриваю. Но с другой стороны, не совсем с этим согласен. Потому что уж если искать аналогии в советском кино, то для меня герой "Простых вещей" ближе не к Бузыкину и не к персонажу Янковского, а к Валико Мизандари из "Мимино". Потому что в "Полетах во сне и наяву" и в "Осеннем марафоне" мы застаем людей в момент обострения рефлексии по поводу себя, своего места в мире и жизни. То есть кризис среднего возраста в первозданном виде. Наш персонаж — Маслов — человек к рефлексии не склонный. Более того, ему рефлексия противопоказана. Мы его как раз наблюдаем в тот момент, когда он зачем-то в середине фильма начинает копаться в себе, что идет ему явно во вред. Он — человек, который действует от жизни, отталкивается от нее в своих поступках. Монтируя "Простые вещи", мы с нашим режиссером монтажа Иваном Лебедевым очень часто вспоминали "Мимино". Не применительно к нашему фильму, а просто так, в шутку.
— Леонид Броневой — очень капризный артист?
— Леонид Броневой — очень требовательный артист! Я объясню почему. Ходят слухи, что он сложный в работе. И я это слышал, прежде чем начал с ним работать. Но на самом деле, он невероятно требователен и в первую очередь — к себе. Это становится понятно по мере того, как с ним работаешь. Он требователен к себе и так же относится к материалу, над которым работает. И, конечно, к тем людям, с которыми работает. Он профессионал высочайшего уровня, невероятной закалки, которой больше ни у кого нет. И в первую очередь сохраняет эту взыскательность к себе, нерв, который не позволяет ему фальшивить, делать что-то не так, не по правилам.
— Как он награды воспринял?
— Мы ему всегда звонили в момент их получения. Недавно передали диплом от "Кинотавра" и хрустальную тарелку с гравировкой от Карловых Вар. Наверняка, ему было очень приятно.
— О дальнейшем сотрудничестве ничего не говорилось?
— Мы по этому поводу и не разговаривали. Но это же очевидно, что есть роль — есть работа, а нет роли — нет работы. В новом проекте у меня нет возрастных ролей.
"Органичное продолжение дружбы"
— Дебютный фильм "Коктебель" вы снимали на пару с Борисом Хлебниковым. Сложно ли вам было работать над "Простыми вещами" в одиночку?
— Тут двойственная ситуация. "Коктебель" сейчас уже сложно разобрать на детали, чтобы понять, что в нем от Хлебникова, а что от меня. "Простые вещи" — первый самостоятельный большой фильм, что, с одной стороны — волнительно, а с другой — есть ощущение, что это исключительно "твое". Ты сам всему этому хозяин. Что подразумевает новую степень и ответственности, и свободы.
— У вас еще будут совместные проекты с Борисом или нет?
— Ничего не планируем, так же как и не было планов снимать "Коктебель". Как получится. Потому что это все естественным образом вырастает из нашего общения.
— Просто появлялись сообщения, что вы больше не будете вместе работать. Это принципиально?
— Такая информация встречалась мне — что мы не собираемся больше работать вместе. Но мы такого не говорили. Мы просто не знаем этого и никогда не обсуждали. У каждого свой фильм, свой сценарий.
— Ну а хотелось бы?
— Не знаю. Мы — друзья. И снятый нами вместе "Коктебель" — органичное продолжение нашей дружбы. Поэтому здесь дело не в нашем желании, а в возможностях. Произойдет это — хорошо, а нет — значит нет. Мы работаем с Борей в одной компании под названием "Коктебель", но у каждого своя группа, свой сценарий.
— Борис Хлебников был членом жюри минувшего "Кинотавра". Насколько это ограничило вас, как участника конкурса, в общении с ним?
— Было бы странно, если бы мы стали демонстративно друг друга избегать. Это было бы неестественно. Пару раз с ним выпивали вечером в большой-большой компании. Но, к его чести и к моей, мы ни разу не обсуждали конкурс. Да и кино вообще. О чем угодно говорили кроме этого. Но это все забавно, нас в российском кино не так много. Каждый с кем-то знаком или дружит. Просто у нас очевидный случай: мы вместе снимали фильм. Абдрашитов и Миндадзе тоже вместе работали. Все же варятся в одном котле.
"Работаем по-семейному"
— Как вам кажется, существует ли в кинематографе проблема поколений?
— А что это такое?
— Острые различия между старшим и младшим поколениями кинематографистов.
— Я этого не ощущаю. Но вот что интересно — есть четкий водораздел между теми, кто начинал в 90-е, и теми, кто пришел в кино в 2000-е. Мы мало пересекаемся с теми, кто дебютировал в 90-е, многие из них сошли с дистанции по тем или иным причинам. Но различия между этими поколениями заметны. Вероятно, все дело в условиях, в которых мы все начинали.
— Алексей, вы еще находитесь на начальном этапе своего пути в кинематографе. Скажите, что сложнее, — попасть в большое кино или в нем удержаться?
— И то, и другое произошло независимо от меня — никаких специальных усилий я для этого не прилагал. И не прилагаю. Мне даже сложно на это ответить...
— Сложно ли получить признание в профессии, стать "своим"?
— У нас с Хлебниковым это все само собой случилось. Нам дали денег на фильм, и он оказался заметным. Потом, без особых битв за финансирование, сняли следующие картины. За что особая благодарность нашему продюсеру Роману Борисевичу. Мы в компании "Коктебель" почти что по-семейному работаем. Причем нас становится больше — помимо меня и Хлебникова, сейчас будут и еще дебюты.
— Вы закончили факультет психологии. Не хватает ли вам диплома ВГИКа — ведь это отличная возможность попадания в кинематографическую "тусовку"?
— Я достаточно в стороне от нее, у меня есть свой круг общения — всего несколько человек из киносреды. Их немного и меня это очень устраивает. Близкие мне по духу люди, без всякого элитно-богемного налета. Чего мне действительно поначалу не хватало, как выпускнику не кинематографического вуза, так это профессионального круга общения. Когда учишься во ВГИКе, ты знаком с операторами, художниками, звукорежиссерами. Боря Хлебников, который учился на киноведческом, многих людей знал, благодаря ему мы быстро сложили команду фильма "Коктебель". Но дальше уже было легче.
Что касается самой техники, то я ее обожаю. И вообще очень въедлив во всем, что касается способов съемки. Думаю, я даже знаю больше, чем положено режиссеру. Но — говоря о простоте построения авторского кино — все это надо знать, чтобы не пользоваться или умело эти хитрости скрывать.
"Хочется снимать изнутри"
— Ваш новый проект — это история двух мужчин, происходящая на Чукотке. Почему этот сюжет оказался следующим на очереди?
— Мне всегда был интересно обычное существование людей в абсолютно непривычной ситуации. Снимать я начну только летом следующего года, а скоро поеду на Чукотку выбирать натуру.
— А зачем так далеко ехать, павильоны Мосфильма не подойдут?
— Во-первых, ехать туда честнее, хочется изнутри все это снимать. Чтобы не было такого, что, мол, "вот посмотрите, как мы изображаем".
— Это будет камерная история всего с двумя персонажами, причем мужчинами?
— Камерная по набору актеров, но слово "камерная" — от немецкого слова "камершпиле", что означает "пьеса в одной комнате". Но пространство там будет пошире, чем в "Коктебеле" — от горизонта до горизонта. А в плане героев — да, два мужика.
— Любви не будет?
— Не "Горбатая гора"...
