С первых же кадров "Душка" наносит удар под дых. Грязный автобус тащится по живописно цветущей и зеленеющей русской глуши; в автобусе — не по сезону одетые господа в тулупах, шерстяных платках и меховых шапках, иные лишены головного убора и довольствуются венком из ромашек. Толстая бабища с душераздирающими криками рожает ребенка, прочие пассажиры умиляются, вытаскивают свои гармошки и бодро затягивают "Что стоишь, качаясь...". Это, само собой, русские люди.
Возмущение закипает в душе. Йос, Йос, ну как вы могли? Ведь вы же сняли "Стрелочника" и "Иллюзиониста", ведь вы же талантливый человек, вы человек тонкий — и вот ведь какая пошлость, какая глупость, ей-богу!..
По счастью, все не так плохо. Вернее, все хорошо. Ужасное начало оказывается лишь фильмом внутри фильма — действие быстро перебрасывается из русской глубинки в Голландию. К пожилому интеллигентному голландцу Бобу (Джин Бервутс) заявляется Душка — русский человек без знания языка, без денег и без прошлого — и остается у него. Короче, заводится — как муха или таракан... Сергей Маковецкий сыграл одну из лучших своих ролей: лишь гениальному актеру под силу так нагло и непринужденно балансировать на тонкой грани между Спасителем, подставляющим другую щеку, и приживалом, приносящим хозяину кофе в постель.
Ну, а режиссер Стеллинг все-таки снял очередное талантливое кино. Возможно, лучшее свое кино вообще.
— Один русский знакомый сказал мне, что русские зрители обидятся на меня за этот фильм. Решат, что я выставил их дураками. Меня это очень тревожит. Вот вы как думаете — обидятся?
— Кто-то, может, и обидится.
— А вы тоже обиделись? Вам не понравился фильм?
Мы пьем кофе в маленьком светлом кафе в центре Утрехта. Все стены здесь увешаны киноафишами, расписаниями показов и постерами — в основном с изображением Маковецкого в шапке-ушанке. Через большие голые окна — от пола до потолка, как это принято в Голландии, — на нас без любопытства поглядывают клиенты, сидящие за столиками на улице. Кроме кафе в старинном здании имеется еще и кинотеатр — все вместе это называется "Луис Хартлупер Комплекс" и принадлежит Йосу Стеллингу. Владелец заведения, седой человек в очках, с утиным носом и детским выражением лица, действительно выглядит встревоженным.
— Мне понравился, — вполне искренне говорю я. — Даже очень.
— Но почему же тогда "кто-то обидится"?
— Потому что кому-то может не понравиться образ навязчивого русского гостя в ушанке, а также водка, народные песни и тост "На здоровье!", который мы, кстати, так не произносим.
— Но это же просто ирония! Голландец Боб тоже подан с иронией, но голландцы ведь на меня не обижаются.
— Да, но вы сами голландец.
— А, понятно... Русский может шутить по поводу России, а иностранец не может...
В Утрехте я всего второй день, но русская тема в этом уменьшенном Амстердаме, с черными каналами, вылизанными тротуарами, запахом марихуаны, хоббитскими домиками, мостиками, лодочками и велосипедами, определенно начинает становиться навязчивой. Даром что здесь, в отличие от Амстердама, практически нет соотечественников (а может, именно по этой причине), проклятые русские вопросы парадоксальным образом занимают самих хоббитов... простите, аборигенов. Вчера я совершенно случайно набрела на вечер русской поэзии в модном кафе "Ван Веген". Старушка-переводчица сосредоточенно и просветленно читала стихи Рыжего, Набокова и Мандельштама в голландском переводе; маленький очкастый человечек, оказавшийся певцом церковного хора, исполнял по-голландски Окуджаву; дородная поэтесса русского происхождения, основательно подзабывшая язык предков, декламировала стихи собственного сочинения, с большим чувством выкликая фразы вроде "Вы научитесь произношать" и "Сердце пульсует, как жарбы". В целом было очень трогательно.
— На меня не надо обижаться, я люблю русских! — гнет свою линию Стеллинг. — И, между прочим, голландец Боб как раз делает выбор в пользу России: он оставляет Западную Европу и едет к вам.
— Ага, и у нас его сразу грабят!
— Так вам, значит, не понравился фильм?
— Да нет, мне понравился. Хотя...
— Хотя?!
— Хотя когда я увидела начало — пришла в ужас.
— А что там такого ужасного в начале?
— Там то, что мы называем словом "клюква".
— Клюква?
— Русские едут в автобусе, играют на гармошках и рожают детей. Это называется "клюква". Очень развесистая...
— Но это же на окраине, в деревне.
— О боже, Йос! Вы что, действительно думаете, что люди в русской деревне играют на гармошках в автобусах?!
— Нет, конечно, не думаю. Но это же не сугубый реализм. Это намеренная игра со стереотипами. Душка — тоже стереотип. Обобщенный и утрированный русский человек. Хотя нет, обобщение куда шире его "русскости". Душка — это никто и ничто. Как смерть. Как ангел смерти, который однажды приходит в гости и остается. И когда Душка пропадает, а Боб едет за ним в Россию, метафорически это значит, что Боб ищет смерти. Вы все же обратите внимание: в финале Боб выбирает Россию! В финале все о'кей! Русские зрители не должны обижаться!
— Все о'кей? Русский олицетворяет ангела смерти, приезд в Россию для голландца является метафорой смерти — и это о'кей?!
— Ну да, это о'кей. Это нормально. Это катарсис.
— У вашего русского "ангела смерти" есть, говорят, какой-то вполне конкретный русский прототип.
— Да, мой приятель Юрий, журналист из Санкт-Петербурга. Он очень хороший человек. Когда я пришел к нему домой и увидел какую-то симпатичную безделушку, он тут же мне ее подарил. Я удивился, а он сказал: "У нас в России друзья всем делятся и помогают друг другу". Эта русская общинность — прекрасная национальная черта. Проблема в том, что, когда человек с такой психологией приезжает на Запад, где у него нет ничего, он продолжает исходить все из тех же общинных ценностей, а у нас они не работают. Даже мои русские знакомые, давно уже живущие в Голландии, жалуются на это свойство своих соотечественников: они, например, говорят, что русских друзей совершенно невозможно выпроводить из дома — те уверены, что, раз уж они пришли в гости, то останутся на ночь. В Голландии это не принято. Вы ведь узнаете то, о чем я говорю? У вас такое бывает? Ваши друзья или знакомые приходят к вам домой, едят вашу еду, торчат до самого вечера, потом остаются переночевать, потому что уже поздно, потом завтракают, раз уж все равно они проснулись у вас... Не бывает?
— Конечно бывает.
— Ну вот: типично русское явление. А голландцы — это полная противоположность. Мы очень закрытые люди.
— А как же ваши окна от пола до потолка, без всяких занавесок — заглядывай кто хочет.
— Нет, это совершенно другое. Мы показываем — но не впускаем. У нас крохотная страна, слишком крохотная для того количества людей, которые в ней живут. Человек за оконным стеклом как бы демонстрирует: смотри, я живу рядом с тобой, очень близко от тебя — но отдельно, в моей собственной выгородке, как крыса в коробочке... Душка этих ограждений не понимает.
— Ваш фильм — это ведь еще и метафора отношений между Россией и Западной Европой. Точнее, отношения Западной Европы к России, верно?
— Да, частично. Но эта метафора не главное, я вообще не люблю геополитику и политику. Меня, скорее, интересуют некие национальные свойства. Русские проживают каждый день как последний — завтра нет. А мы здесь живем днем завтрашним. В этом смысле мне гораздо ближе русское восприятие.
— И почему же, по-вашему, русские живут сегодняшним днем?
— Возможно, русская история приучила их к такому подходу. "Завтра" может принести с собой любые неожиданности. К тому же, когда ты пьешь, о завтрашнем дне редко думаешь. Ну а голландцы — крайне прагматичные люди. Они смотрят себе под ноги, а не на небо. Они не любят восхищаться, а любят, чтобы им было удобно и комфортно.
— А вы тоже такой голландец?
— Ну нет. Я нет. Голландец — он такой в очках, опрятный, сдержанный, он уверен в себе, он знает все лучше вас...
Я внимательно — вероятно, слишком внимательно — вглядываюсь в собеседника. Пока что особенных расхождений между ним и этим "эйдосом" голландца как-то не наблюдается.
— А еще голландец худой и длинный, — сообщает Стеллинг.
Сам он невысок и коренаст, так что да, теперь разница действительно налицо.
— А как давно у вас этот бизнес, Йос? — я обвожу глазами кафе.
— Четыре года. Но у меня есть еще одно кафе и кинотеатр — там, в конце канала, — уже тридцать лет.
— И что, легко совмещать бизнес и режиссуру?
— А что такого? Это нормальный баланс. На деньги от бизнеса я живу и снимаю кино: от государства я ведь не получаю финансирования.
— Неужели государство не поддерживает авторское кино?
— Нет, просто мне лично не нужна эта поддержка. Опасная штука. Поначалу хорошо, а потом можно потерять контроль над ситуацией, — Стеллинг ненадолго впадает в задумчивость, потом продолжает: — Русские тоже бывают практичными. Но совершенно иначе. Этот мой друг, Юрий, он всегда участвовал во всех фуршетах на кинофестивале в Петербурге, он все время ел, пил, пролезал, где можно и где нельзя, он явно владел каким-то тайным русским знанием: как попадать в места, куда вход воспрещен...
— Судя по тому, как в "Душке" показан российский кинофестиваль, у вас богатый опыт такого рода, — замечаю я.
Этот фрагмент меня действительно впечатлил — все-таки Стеллинг не только сдержанный и вежливо-приветливый голландец, но еще и очень ехидный и насмешливый наблюдатель. Так едко и метко, одним только чудовищным названием "Международный Фестиваль Фестивалей Фестивалей", попасть в самую больную точку — невероятную местечковую пошлость отечественных киносмотров, раздутую гордость и спесь недооцененного провинциала, — это надо уметь...
— Да, опыт есть. Что меня больше всего потрясает на ваших фестивалях, так это русский фуршет. Огромный стол красиво и обильно уставлен всякими яствами, люди мнутся у дверей, потом подается сигнал — и через пять минут все сметено. Еще мне нравится смотреть, как участники фестиваля выходят на сцену под звуки торжественного марша... А микрофоны! Да, русские микрофоны — с ними всегда проблемы! Ну и, конечно, русский перевод. Директор фестиваля произносит длинную речь — красивая девушка в короткой юбке переводит ее на английский пятью словами. Просто невероятно!.. И это что, не повод пошутить? Вот мой русский знакомый сказал мне, что я слишком издевательски показал "Фестиваль Фестивалей Фестивалей". Я не понимаю: это разве такая серьезная вещь, над которой нельзя посмеяться? К тому же у меня в фильме фестиваль из советских времен. Там даже бюст Ленина у входа стоит.
— Йос, вы, говорят, часто приезжаете в Россию.
— Да.
— И бываете на фестивалях.
— Да.
— И вы хотите сказать, то, что вы показали в "Душке", относится только к советским временам? Что сейчас не может быть таких фуршетов, таких переводчиц или даже бюста Ленина на входе?
— Вообще-то, может...
— Ну вот, а вы говорите — на что обидятся? На правду, в частности. Кому понравится смотреться в такое зеркало?
— Вы, русские, слишком много внимания придаете тому, что о вас думают западные европейцы, какой у вас имидж на Западе! Когда я говорю, что мне нравятся русские, русские мне не верят: как это мы можем тебе нравиться, если мы сами себе не нравимся?..
Стеллинг устремляет взгляд в огромное голландское окно и поджимает губы. Обиделся, что ли?
— Йос, вы живете в Утрехте всю жизнь?
— Да.
— И никогда не хотелось уехать? Город не казался вам слишком маленьким? Вы никогда не чувствовали себя...
— Жертвой города?
— Да, жертвой города.
— Нет, никогда. У человека должны быть три самых важных атрибута: душа, тело и место. Утрехт — это мое место, мне здесь хорошо и комфортно. К тому же Утрехт вовсе не какой-то медвежий угол. Это центр Голландии. Можно за 20 минут доехать до Амстердама, за 25 — до Роттердама, до Гааги. Утрехт — самый старый город в Голландии. Утрехт — студенческий город, здесь очень много молодежи. Этот город — он как аэропорт, очень живой, очень свободный.
— А кстати, насчет свободы, — подбрасываю я стандартный вопрос. — Вот у вас четверо детей. Вы, как родитель, спокойно себя чувствуете в стране, где наркотики продаются на каждом углу?
Получаю стандартный ответ:
— Есть законы государственные, а есть внутренние. Нужно воспитывать в детях восприимчивость к внутренним законам, и тогда все будет о'кей. Либеральный подход к продаже наркотиков страшен не для нас, а для приезжих, которые дорвались до того, что у них запрещено. К тому же трава — она не особенно вредная. Никотин и алкоголь гораздо вреднее.
— Йос, а с русской литературой XIX века вы знакомы? — еще один банальный вопрос. Но что делать — мне действительно интересно: слишком уж этот Душка смахивает на Мышкина...
На этот раз ответ довольно неожиданный.
— Я много чего читал. Особенно мне понравился маленький роман Пушкина, не помню названия... Это про двух землевладельцев. Один украл у другого землю, а тот решил из мести убить себя, чтобы тот, первый, почувствовал себя виноватым... Это такая смешная история!
Я чувствую, что волосы начинают шевелиться на моей голове.
— Йос, вы имеете в виду "Дубровского"?!
— Да, точно! "Дубровский". Для меня это самый яркий пример русского типа мышления. Совершить самоубийство, чтобы насолить соседям. Замечательно!..
Стеллинг подзывает официантку и заказывает еще кофе. Официантка кокетничает. Стеллинг смеется. Приятно, наверное, выпить чашку-другую кофе в собственном уютном кафе.
— Песня, песня для меня очень важна, — неожиданно говорит Стеллинг.
— Какая песня?
— Та, что в фильме, — про два дерева.
— "Что стоишь, качаясь..."?
— Да.
— А вы понимаете, что она значит для русского зрителя?
— Ну, это очень романтичная песня — о том, как сложно двоим дотянуться друг до друга, — Стеллинг вдруг настораживается и мрачнеет. — А что, на самом деле она значит что-то другое?
— В общем-то нет. Она значит именно это, — успокаиваю я. — Но она слишком затаскана, ее уже мало кто воспринимает непосредственно. Это один из символов "загадочной русской души", в одном ряду с водкой, матрешкой и "На здоровье!". Когда такую песню использует в фильме иностранец, получается "клюква".
— Ох, господи ты боже мой! — всплескивает руками Стеллинг. — Но это же просто очень красивая и грустная песня. Про одиночество. Ну ничего, скоро я буду в Москве, буду встречаться с русскими зрителями и журналистами. И я объясню, я им все объясню. Чтобы они не думали, что я хотел сделать из них дураков... Они меня поймут. Поймут? Правда ведь?
