Рецензия на фильм «Мой сын»: не та мать, что родила

Выпускник ВГИКа Вячеслав Клевцов взялся за тему, от него, кажется, невероятно далекую: трудности жизни новоиспеченной мачехи-одиночки. «Мой сын» по описанию вполне мог бы стать в глазах зрителей стильным исследованием одиночества и эмоционального выгорания, даже честным разговором о последствиях коррупции или своеобразным портретом женщины, которая теряет связь с близкими и с самой собой. Тем более что на главную роль была приглашена Юлия Снигирь — актриса, умеющая работать с внутренним напряжением и психологическими нюансами. Однако на деле картина оказалась плоской как драматургически, так и эмоционально. 

Юлия Снигирь в роли Кати на кадре из фильма «Мой сын»

У Катерины (Юлия Снигирь) все в порядке — по крайней мере, она себя в этом убеждает. В диалоге с психологом (Никита Тарасов) женщина уверяет, что у нее есть дом, машина, стабильная работа, — и это, кажется, должно компенсировать внутреннюю пустоту. Муж-бизнесмен (Евгений Харитонов) ушел, оставив Катерине своего сына-подростка Лешу (Леон Кемстач). Их отношения формальны: женщина подвозит пасынка до школы, но не пытается установить с ним контакт. Все меняется, когда тренера Леши по тайскому боксу обвиняют в нападении на человека. Леша уверен в его невиновности и готов защищать своего наставника любой ценой. Катя же, напротив, оказывается вовлечена в фабрикацию дела против, отчасти из карьерных соображений, отчасти ради финансовой выгоды и возможности обеспечить нужды — свои и пасынка. Так выстраивается главный конфликт фильма: столкновение человеческой совести и практического расчета.

Внутренние мотивы героев остаются нераскрытыми: не ясно, что движет Лешей, кроме подростковой злости, и что на самом деле чувствует Катя — вину или равнодушие. Снигирь зачем-то в очередной раз играет женщину с узким эмоциональным спектром, что абсолютно не раскрывает ее актерский диапазон. В рамки недовольного подростка заперли и Кемстача: он здесь словно не вырос (разве что физически) из своего героя из «Слова пацана», потому готов бороться за правду кулаками, а то и чем похуже, и носить черный капюшон, отгораживаясь от внешнего мира. О том, чем подросток может быть недоволен, остается только догадываться: Леша — главный в своей секции, не подвергается буллингу, живет в просторной квартире и имеет не так много поводов для грусти. Главной проблемой может быть то, что мальчику постоянно врут, и, когда ложь касается тренера, юношеский максимализм рвется наружу. Тяжелые отношения Леши с родителями также совсем не раскрываются: линия с отцом заканчивается в первые пять минут фильма, и только Катя постепенно убирает из фразы «это не мой сын» частицу «не». 

Леон Кемстач в роли Леши на кадре из фильма «Мой сын»

Одна из главных проблем «Моего сына» — в расплывчатом внутреннем конфликте Кати. Он то ли не раскрыт, то ли намеренно распыляется: сначала женщина начинает чувствовать муки совести за фабрикацию дела, затем пьет виски у гинеколога, потому что не может забеременеть, и, наконец, принимает знаки внимания сразу от нескольких мужчин, один из которых крайне жестоко и неоправданно этим воспользуется. Катя, будучи центром истории, оказывается бесцельным персонажем, без конкретных моральных ориентиров и ценностей. Оттого и сближение с пасынком становится не логичным результатом предшествующих событий, а вымученным драматургическим приемом. 

Сделан «Мой сын» так, словно в референсах к фильму был «Духless», но от культовой драмы Романа Прыгунова унаследовали разве что синеватый фильтр — вменяемого разговора о том, как Катя из холодной отрешенной юристки становится заботливой матерью, не получилось. Фильм буквально разваливается на части — возможно, все дело в сложном процессе производства: на показе на фестивале «Маяк», к примеру, не присутствовал режиссер Вячеслав Клевцов. Вопросы и к эклектичной группе создателей: сам Клевцов был оператором на шоу «Танцы», за сценарий отвечал Евгений Баранов, когда-то написавший гораздо более тонкую «Аду», а креативным продюсером стал Кирилл Султанов, чей фильм «Наступит лето» показывал подростков гораздо правдивее. Из-за такой разрозненной команды и не самой прозрачной производственной истории получилось «Письмо из Простоквашино»: кажется, что каждый из кинематографистов пытался привнести в проект что-то свое, но в итоге получилась мешанина из тем и смыслов.

Юлия Снигирь в роли Кати на кадре из фильма «Мой сын»

Возможно, все дело в продюсерском монтаже — из-за него фильм получился настолько обрывистым и не цельным. Складывается впечатление, будто изначально в «Моем сыне» была попытка рассказать о внутренней вине и невозможности близости, но из фильма убрали все, что могло бы дать этим темам жизнь. Повествование фрагментарно, и каждая сцена выглядит чужеродно по отношению к предыдущей. Камера не становится посредником между зрителем и героем — напротив, она будто нарочно сохраняет дистанцию, подчеркивая растерянность авторского взгляда. Визуальные решения здесь тоже работают против истории: нейтральная палитра, плоские ракурсы и механическое чередование крупных планов создают ощущение безвкусицы. Вместо внутренней драмы на экране набор клише, не складывающихся в авторское высказывание.

Непонятно, чего ожидает «Мой сын» от самого себя: с одной стороны, фильм пытается задать зрителю морализирующие вопросы, с другой — показывает, как легко решить все проблемы одной взяткой. Финал кажется поспешным: авторы словно торопились поставить точку, но так и не разобрались, где начало истории. «Мой сын» пытается говорить о материнстве и совести, но остается в зоне сюжетных заготовок и символов без содержания. В результате вместо эмоциональной драмы о взрослении и принятии получился набор случайных сцен, где каждый поступок персонажей объясняется лишь необходимостью довести историю до титров.